Робкие струи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь карусель небес и ползущие пятна запотевшего стекла, попадали в суетливую кухню. Тонкие и мутные, словно органза, они рушились на мраморный пол, пронзая липкие тени мечущихся домовиков и кухонной утвари. Такие незаметные. Стоит долго всматриваться в идеальный блеск холодной глади и лишь тогда взору будет подвластен юркий луч, где ювелирные пылинки забавно подрагивают в своей сумбурной пляске. Завороженно глядя на сие представление, девчушка на мгновение отвлеклась от четко поставленной перед собой задачи, когда минутами ранее уверенное урчание собственного желудка заставило отложить более капитальные дела. Громогласные мольбы раздались и сейчас, потонув в горячем треске скачущих по сковородкам искр. А витающий по помещению дразнящий аромат пестрящих немыслимым разнообразием яств заставлял идти на поводу инстинкта и забыть, что в скором времени должен быть традиционный семейный ужин.
Вот барышня и нацепила серьезную гримасу истинного дегустатора, важно расхаживая меж столов и заглядывая в каждую подвернувшуюся посудину. Перебрав на своем пути некий ядреный соус, что счел святой обязанностью произвести сокрушительный залп в любопытный носик, вызывая череду оглушительного чиханья (в то мгновение Летти поклялась ни за что не покупаться на его изумительно янтарный цвет за трапезой); запеченного кролика, нашпигованного овощами, видимо, к которому и прилагалась резкая подливка; нечто вовсе непонятное, бурлящее и отпугивающее всем своим видом – она, наконец, приблизилась к заветной кастрюльке.
Что может доставить ребенку неописуемую радость, ввергнуть в визжащий восторг и требовать длительного пребывания в отличном настроении? Конечно, сладкое - лекарство от любого недуга, вкусная польза, залог долговечного счастья. Уйма достоинств присуща десерту, универсальному кусочку удавшегося дня, а для Летиции он и вовсе был жизненно важным.  Не только потому, что она прирожденная сладкоежка, а и потому, что баловство вошло в законную привычку. И ущемлять себя, ради преподношения дани бессмертным правилам этикета, когда оно так близко, когда пальчики уж обхватили край посуды, ощущая мягкое распространение волн приторного тепла, святотатство. Кружащим подле эльфам плевать на небольшую капризную помеху, в их обязанности не входит докладывать матушке, что её чадо неподобающе себя ведет, хотя зачастую Летти все же решает напомнить им об этом. Потому, приложив аккуратный пальчик к губам и подмигнув всем присутствующим трудягам, она тихонько зашипела в безмолвной просьбе о нерассекречивании, привлекая к себе внимание. В очередной раз убедившись лишь в том, что до неё нет никому дела, она с удовольствием чиркнула пальчиком по матовой поверхности крема, проваливаясь в блаженство от одного ощущения нежности вязкого сгустка на коже. Струны сердечка радостно задребезжали в предвкушении – никто не запрещал, никто не отнимал, однако она словно намеревалась пробовать  впервые за всю свою жизнь. И Летиция несомненно бы насладилась вкусом, если бы где-то вдали не раздался  вопль её брата, красноречиво повествующий о том, что на пороге их дома желанный гость.
То ли от неожиданности, то ли от навязчиво мелькнувшей мысли, что впопыхах наслаждение не является таковым, девчушка вытерла об махровое хлопчатобумажное полотенце руки, избавившее ныне её личность от легкомысленной греховности.
- Вы меня не видели! – напоследок заговорчески прошептала Летти, выскакивая из кухни и через столовую направляясь в холл, а озорная улыбка на её устах вскоре коснулась стен беззвучным всплеском хохота. Ведь так забавно было наблюдать на лицах пращуров недоумение, направленное вместе с опасливыми взглядами куда-то наверх, где слышался торопливый топот ног неугомонного братишки. Каждый раз, когда Бену взбредало в голову нарушать вековой покой поместья, а случалось это с завидной регулярностью, любимым занятием его сестры ставало же отмечать, как сменяется взрывной набор эмоций на запечатленных умелой кистью лицах родственников. Знаменитейшим лицедеям бесспорно было бы чему у них поучиться, начиная с первосортной мимики и заканчивая их патетичными сонатами в исполнении изворотливых языков.   
- Pardonne, pardonne! – отмахиваясь этими притворными извинениями, скорее даже потешаясь над встрепенувшимися картинами, она продолжала от души смеяться, в то время как её братишка вихрем пронесся мимо. Осторожно приблизившись к зеленоглазому торнадо, она бросила короткий взгляд через его плечо в распахнутую дверь. Доселе любой визит предзнаменовал лишь уютный, объятый теплом вечер, и невольно фитиль её любопытства был зажжен.

Каждый счастлив тем, что имеет, и несчастен тем, чего у него нет. Это присуще и взрослым, но особенно - детям, которые не стремятся скрывать свои мысли и эмоции. Нет, конечно, если ребенок принадлежит семье благородной, то он с младых лет обязан вести себя степенно и покладисто, не высказывая никак своих неуместных желаний. Это умение должен он впитать в себя, что говорится, с молоком матери, ведь манеры – это один из важнейших показателей твоего положения в обществе.
Бенджамин Кэрроу знал все это. Это твердили ему постоянно, едва он только начал осознавать себя. Но, вместе с тем, это не находило у него понимания. Если ты должен делать что-то, только от того, что это нравится другим, если ты обязан одевать неудобную одежду, сидеть за ужином рядом со скучными стариканами и если нельзя бегать и прыгать.. зачем? Почему он, в угоду кому-то другому, в угоду тому миру, который не может и не хочет принять его таким, какой он есть, должен становиться кем-то другим, ломая себя и свой характер? Это было слишком глубоко и до такой сути мальчишка, конечно, не докапывался, но сомнения и легкая тень желаний настоящих, искренних, неподдельных всегда жила в нем, то и дело прорываясь фонтаном неподобающих мальчику его положения эмоций и поступков. И в будущем, о, в будущем это обещало стать большой проблемой и привести к немалым бедам, ведь что может быть хуже конфликта с самим собой? А именно этот конфликт грозил Бену, который сильно, искренне и всей душой любил свою маму, который хотел, чтобы она, глядя на него, больше улыбалась, чтобы она гордилась им и восхищалась; он хотел, чтобы в глазах ее зажигались не холодные звезды, а теплый, горячий огонь одобрения. И все, что он делал, Бенджамин делал с одной целью: порадовать мисс Кэрроу. А отец.. это был особый, сложный разговор. Его одобрение, без сомнения, было так же одной из высших наград, которые может получить двенадцатилетний ребенок, но в то же время выдавать на суд его, кажущийся таким суровым и строгим, свои деяния мальчишка лишний раз не смел. Робость, возникшая из-за отсутствия мистера Розье в течении первых четырех лет жизни близнецов, за прошедшие более чем полдюжины лет, так никуда и не исчезла, лишь обросла уважением и определенного рода умеренным восторгом.
Семья была для Бена важна, как для цветка важно солнце. Он тянулся к ним, он рос благодаря им и он любил их, потому что не любить их было невозможно. И в категорию семьи попадал, без сомнения, и дядя Амикус. Он был первым мужчиной благородного общества, с которым Бенджамину повезло познакомиться, если произошедшее можно было назвать так. Ведь мистер Кэрроу всегда, пусть и не беспрерывно, был рядом со своей сестрой и Бен помнил его всю свою жизнь, как иные дети помнят своих бабушку и дедушку. И пусть дядя Амикус не заменил юным волшебникам отца, да и не стремился он к этому, всегда четко, с тактом и умением, присущим только людям, находящимся на вершине мира сего, очерчивая линию между собой и племянниками, однако Бен знал брата матери своей все же хорошо, очень хорошо и сейчас, широко распахнув дверь, мальчишка на мгновение замер, будто чем-то удивленный. Но это ощущение было мимолетным и преходящим и юный волшебник быстро отогнал его прочь. Ну что может быть не так? Вот стоит мистер Кэрроу, такой же, как и всегда: высокий, стройный, поджарый. Разве что блеснувшая в ухе серьга оказалась неожиданным и нежданным дополнением к его повседневному убранству, ну да разве это плохо? Это здорово! Класс! В книгах, в любимых Бенджамином книгах, которые он читал запоем, многие отважные, смелые, благородные пираты-волшебники носили такие! Губы пацана помимо воли его расползлись в улыбке и он едва сдержал восторженный выкрик "ух, ты!", так и рвущийся наружу. А удержаться пришлось: ведь дядя прибыл не один, а в компании с друзьями, которые.. тут кривить душой было ни к чему, которые слишком-то понравились Бену, потому что очень уж походили на злодеев из тех же самых книжек. А поэтому мальчишка ограничился лишь тем, что повернулся к сестре и шепнул тихо:
- ВидАла? В ухе?.. Клаааас... - но тут же осекся, потому что появилась маман и мягко, но твердо, заставляя подчиняться себе беспрекословно, прошла мимо детей своих, оттесняя их в сторону.
И почти сразу же промелькнуло легкое напряжение, необычность ситуации, отличающее ее от того, что происходило обычно при встрече брата и сестры.. Бенджамин, видевший десятки таких встреч, не мог не заметить изменений и это немного пугало, заставляло чистую, детскую улыбку радости исчезнуть с лица, сменяясь тут же на нахмуренные брови и затаенное ожидание невесть чего. А затем, не прошло и нескольких мгновений, как мама ударила в гостей заклинанием.
Удивление, шок, непонимание всего происходящего.. Ведь пусть мальчишка и ощущал ложность ситуации, но все же он никак не мог ожидать такого развития событий, и случившееся вогнало его на несколько мгновений в ступор, будто заковавший ребенка в хрустальную сферу... которая, однако, еще один удар сердца спустя, была разбита вдребезги приказом, именно приказом, а не просьбой и не увещеванием, а приказом матери. Алекто была собрана, сосредоточена, по ней не было видно волнения, но напряжение все же скользило в воздухе и Бенджамин, понимая, что ослушаться сейчас - значит совершить огромнейшую ошибку, послушно отступил назад, хватая сестру за руку - так было спокойнее, и утягивая ее, если она вдруг вздумает остаться на месте, за собой. Впрочем, уйти далеко мальчишка тоже не смог.. ведь там - за порогом, была мама, была его мама! И явно назревал не простой дружеский разговор.
Случившееся, то, что еще только закручивалось в тугую спираль безысходности, начинало давить в затылок, мешая убежать вверх по лестнице и спрятаться где-нибудь.

Кто все эти люди? Что им нужно? Зачем?.. Зачем им нужна мама? Что они намерены делать? А что, если… Сухие, мятые, липкие, неуклюжие клочья мыслей опускались на дно упрямых глаз. Девчушка никак не могла отвести взгляда рыхлой надежды от только захлопнувшейся двери. От той массивной двери, за которой скрылась её матушка,  единственный человек, которому она обязана всем, начиная с собственной жизни. С тем глухим скрипом распахнулись створки всепоглощающего страха, немедля стиснувшего её хрупкое тело в своих грубых объятьях. Незнакомое чувство, отличающееся от сладкого трепетания, настигающего после обыденной проказы в ожидании наказания, после прочтения увлекательною книги в переживаниях за судьбы героев, после рассказанных матушкой страшилок и легенд, от которых рожденное в фантазиях захватывало дух. Ему учит осознание, когда сердце рвется из груди, сокрушая исступленным биением каждую кость, когда ты стоишь лицом к лицу с невосполнимой потерей бесценного.
Крик брата наполнил помещение, эхом отскакивая от стен и, пробравшись острыми уколами разрядов под самую кожу, приблизился к съежившейся душе. А каждый его безысходный удар по запертой двери добивал в Летиции самообладание - дрожащие ладони накрыли уши в попытке избавить голову от хаоса извне, однако…  хаос внутри был куда ужаснее. Хотелось поддаться внушаемой напряжением панике, кричать. Истошно, отчаянно, так, чтобы накрыть под куполами внезапного безумства весь роковой вечер. Надорвать голос, даже отдать его навеки. Лишь бы все умолкло: время, мысли, Бенджамин… На мгновение, стремительное и едва различимое, реальность перед её глазами приняла размытые очертания, погружая холодную голубизну в соленый океан. Но последним разумным усилием воли Летти не дала ни единой слезе скатиться с бледных щек. Не сейчас, не нужно, еще слишком рано.
- Бен... – в шептании его имени раздалась немая просьба не оставлять её, остаться рядом, ждать вместе. Ждать и верить, здесь внизу, в кромешной близости от счастья. Верить, что спустя нелепую минуту её фигура появиться в тени рдеющего солнца и протянет с улыбкой к ним нежные руки. Обнимет и скажет, что было все недоразумением, дурным сном, безобразным видением. И только тогда, отогретая в требуемой правде, девочка позволит себе разрыдаться на плече своей матери в тяжелом осознании минувшего. Но брат её не услышал, пулей взлетая наверх, в кабинет. Неудивительно. Летиция не могла подтвердить того, услышала ли она сама себя. В голове её голос прозвучал хрипящей скрипкой, натянуто звучащая струна которой с треском лопнула, хлестнув по связкам.
Невозможно было двинуться с места, но оставлять сейчас братишку в болезненном одиночестве представлялось незаслуженной жестокостью по отношению к нему, да и нужно же кому-нибудь предостеречь его от любых вспыхнувших умыслов уязвленной души. Потому она ринулась следом, задержавшись лишь в дверном проеме, когда невольно заметила мириады блестящих осколков на ковре.
Она помнила эту занятную вещицу лучше остальных. Каждый раз, когда ей удавалось посетить кабинет матушки, она надолго заостряла на ней свое внимание. И не смотря на то, что предмет занимал почетное место на стеллажах артефактов, Летиция действительно относила его лишь к украшениям, дорогим и изумительным – на вылитой из бронзы виноградной лозе, витиевато сплетенной и тонкой, покоился в объятьях широких листьев небольшой хрустальный шар, куда искусный волшебник заточил непокорное небо. По крайней мере, юная леди уверовала в эту баснословную быль, если сама же её не сочинила. И все же внутри, в том сжатом безжизненном пространстве плыли в безызвестность облака. Пушистые и изящные, они рождались где-то вдали и, за дуновением мнимого ветра двигаясь навстречу, разбивались о стекло, создавая при этом нежно-голубое свечение. Небесное море не ведало затишья и безропотно плескалось о кристальный прибой, только изредка меняя бег течений. Этим зрелищем невозможно было не восторгаться, потому было немного жаль, что сейчас на полу лежали лишь вдребезги осколки, а над ними витало еще не растворенное в воздухе дыхание посеревшего хмурого облака.
Осторожно перешагнув бывший венец труда, она уверенно, но без желания подошла к окну. Поднимаясь на носочки, чтобы лучше видеть, Летти прислонилась к стеклу, обращая затуманенный взор к ужасающей картине. Каждый вздох впивался острой болью, обволакивая сознание леденящим удушьем. Впервые перед её глазами угасал закат в багровых оттенках чьей-то увядающей судьбы. И девочка приняла бы смерть как должное, не будь её жертвой родная… Слово застряло в горле. Мама, мама, мама…
Пожалуйста, лишь одно только движение, лишь один только взгляд, лишь один только глубокий вздох… Я увижу, обещаю. Пожалуйста…
Но нет. Не оправдались, не исполнились, не воплотились.
Отшатнувшись от окна, она сжала рот рукой, сдерживая громкие рыдания. Свинцовые веки мгновенно были опущены, и лишь тусклые пятна озаряющих помещение бра вперемешку с отблесками солнца пробивались сквозь тонкую натянутую кожу, скрашивая дрожащую пустоту. Ничего не видит. Не хочет, не может. Не верит всему происходящему, страшась открыть глаза и вновь увидеть то, чем уже память наградила, то, чем в веках она будет расплачиваться за жизнь. Ощущение острой вины, что не успела подарить всю свою любовь, не отблагодарила за все, многое не сказала, захлестнуло с головой. Больно. И холодно.
Гулкий звон пронзил рассудок. Битое внизу стекло обратилось очередным приступом подлинного страха. Пламя расползалось с бешеной скоростью, пожирая все на своем пути. Обои рваными огрызками слетали со стен, превращаясь в пепел и оседая чернотой в кровожадные языки огня. Плавился воздух, извергая под потолок густой дым. Треск и вой. Однако все равно было... холодно.
- Прессида! – из последних сил завопила Летти, бросаясь к выходу из кабинета. Запнувшись о собравшийся в невысокое препятствие ковер, она, с приглушенным писком, рухнула на колени подле двери. Осколки разлетевшегося артефакта впились в коленку. Но девчушка этого даже не заметила - физическая боль была попросту ничем в сравнении с тем, как бушевало сердце в груди. Перепуганное животное молниеносно откликнулось, издавая жалобное мяуканье, и бросилось в руки к хозяйке, даровав на несчастную секунду несчастное облегчение. Пряча острую мордочку, кошка свернулась в клубочек, прижимаясь всем своим теплым, дрожащим тельцем к девочке.
Только сейчас, выйдя из долговременного оцепенения, она заметила, что весь рабочий кабинет погружен в зыбучий невесомый туман, отдаленно напоминающий перекаты волн. Красиво, со специфичным ароматом. Крепко прижав кошку к себе, она почуяла тяжелую слабость и головокружение. Летиция сочла все это предвестниками скоропостижной гибели, ведь первый этаж давно объят огнем, крадущийся дым душил, а сил отчего-то совершенно не осталось. Ни мыслей, ни желаний, ни надежд. Было спокойно. Безмятежно. И, наконец, тепло…

Неужели месть стоит этого? Быть властным над чужим уделом, распоряжаться жизнью, как глупо. Все сейчас кажется таким глупым. Тлетворный дух смерти не так уж и противен, сколько непостижим. Твоя воспетая свобода ждет лишь там, за пламенным порогом. Наперекор суждениям тем, что свободен ты, коль жизнь уж началась. И здесь нет ничего, что могло бы заставить горевать. Достаточно лишь знать, что этот сон длиною в вечность…

С трудом разомкнув слипнувшиеся веки, она скользнула невидящим взором по помещению. Глубокий вдох и резкая головная боль. Кровоточащая коленка вдруг заныла. В руках шевельнулось нечто мягкое. Не рассчитав силы, девочка грубо сжала это нечто, и до её ушей донеслось гневное шипение. Ослепительная вспышка. Затем вновь тишина. 
- Бенджамин? – встревоженный тон неохотно повиновался, в то время как память стремительно впадала в свое устье.

Он проснулся с ощущением, будто бы узрел во сне нечто необычное. Мужчина открыл глаза с чувством затаенной тревоги, и непонятные ощущения развеялись, лишь, когда Розье с неохотой поднялся с ложа. Для того, чтобы встать Ивену потребовалось около пятнадцати минут – вчерашнее веселье сказывалось должным образом. У Пожирателя Смерти не раскалывалась голова, он не ощущал желания стремительно броситься в ванную комнату, чтобы не осквернить чистоту мягких ковров с четким геометрическим узором, и все же явно прослеживалась усталость. Обыкновенное утро после разгульной ночи. Можно возрадоваться тому факту, что он проснулся в покое собственной спальни. В прошлый раз пробуждение стало менее радужным – Ивен обнаружил себя на кровати с тремя людьми, чьи имена вспоминал еще долго.
Тишина и умиротворение, царящие в его покоях давали простор для вольготного ленивого возлежания в попытках вспомнить, что все, таки происходило накануне. Очевидно Ивен столкнулся с редким случаем, когда выпил так хорошо, что на следующий день необходимо потренировать свою память, стараясь поймать ускользающие воспоминания. Не то чтобы Розье полагал, что случилось нечто фатальное. Француз уже давно выдрессировал себя, должным образом, и не озвучивал того, что может повлиять на его жизнь самим плохим образом. Его тайны принадлежали к разновидности очень секретных и особо опасных. Плох Пожиратель Смерти, распространяющийся о своем роде занятий лишь только осушив бокал вина. Так же француз не осуществлял того, о чем мог бы горько пожалеть в последствие. О, Ивену несомненно свойственны неожиданные непредсказуемые эпатажные поступки. Так было во времена его молодости, так оставалось в дальнейшем. Однако в юные годы Пожиратель Смерти еще не научился скрывать свои проделки так же виртуозно, как начал делать это в последствие. Розье не пришел бы в священный ужас, узнав о том, что ночью накануне решил подразнить маггловских полицейских и убегал от них через несколько кварталов, чтобы потом устроить им западню. Без смертоубийств. Обязанности Пожирателя Смерти предоставляют столько простора для резни, что развлекаться этим на досуге как-то и не тянет. Нет, Ивен не стал бы, убиваться, узнав о том, что снова выкинул что-то этакое. Жизнь существует для того, чтобы наслаждаться ей. Существовать ради того, чтобы существовать? Копить деньги ради накопления? Право, что за чепуха. Веселье жизненно необходимо, если не желаешь перевоплотиться в сухой стручок еще при жизни. Но, конечно, Ивен редко выпивал так, что не помнил о том что случилось накануне.
Может быть Розье снова столкнулся с одним из таких вот редких случаев? Поэтому, проснувшись со смутными чувствами, Пожиратель Смерти естественно начал восстанавливать в памяти события прошедшей ночи. Все началось в одном маленьком баре, где Ивен неожиданно натолкнулся на известного среди магов художника. Впрочем, магглы о нем тоже слышали – от пронизывающих душу картин в колоритных оттенках, на  фоне несуществующих пейзажей, у них появлялось чувство безотчетного страха. И конечно, картины двигались. Полотна словно живущие своей жизнью, не могут не поразить воображения людей, чьи художники не предоставляют любителям живописи возможности наблюдать за перемещениями заключенного в рамке образа или колыхания деревьев на ветру. Удивительно, если учитывать что их маггловский ящик предоставляет такую же возможность, и даже больше. Но простецы вечно ищут сложности и объясняют странности парапсихологией, в которой не больше четкости, чем в прорицании.
Розье продолжал неспешно разматывать клубок событий, потребовав кофе в постель и сигареты. Мысли мужчины текли довольно медленно и лениво, потому что если бы Пожиратель Смерти определялся с целями на день насущный, то разбирательство в легком чувстве навеянным ночью, не стало бы одним из этих целей. Итак, встретившись с художником, Ивен решил предложить ему выпить, потому что ему хотелось узнать, что творится в голове у человека со странными картинами, навевающими на мысли о маггловских импрессионистах. Кажется, они увлеклись, и излишне упорно оценивали вкус коктейлей в этом баре, причем, за счет Розье. Впрочем, неважно. Затем художник пригласил аристократа оценить свои новые полотна, приготовленные к очередной выставке. Бутылка Мартини в захламленной и полной диковинной всячины квартире художника… Затем появление новых людей на сцене… Вечеринка… Мутные воспоминания об алкоголе. И что-то о долгом разговоре с молчаливой блондинкой на балконе… Кажется, Ивен страстно старался ей что-то втолковать, вместо того, чтобы овладеть ей над ночным городом равнодушно принимающим  в свое бездонное нутро  тусклый блеск редких звезд. Затем были темные улицы, и прогулка по Лондону в одиночестве… Кажется, он сам отказался остаться на ночь, и ушел, зажав бутылку с вином в руке...
Пожиратель Смерти задумчиво нахмурил лоб, допивая крепкий кофе (без сахара) и докуривая сигарету. Странно… Кажется, все прошло вполне цивильно. Во всяком случае, никаких странных происшествий Ивен припомнить не мог. Нет, что же это такое? Что за мысль крутится на границе сознания и кокетливо отпрыгивает вглубь, лишь только Розье старается привлечь ее к себе и раздеть, оставляя ясной и полностью нагой? Мужчина небрежно откинул одеяло в сторону и решительно поднялся с постели, не бросая ни взгляда на смятые простыни. Если дело в чем-то достойном его внимания, то мысль придет. Ежели, все это блажь, то неизвестность растворится в сизой дымке утренних дел. С этим соображением Ивен направился в ванную комнату, и отвлекся от таинственного чувства, приводя себя в порядок после бурной ночи. Легкий завтрак помог Пожирателю Смерти окончательно забыть о том, что утро началось с неясностей. Розье не любил непонятности, с которыми не мог разобраться. Лучше отложить их в  копилку «я подумаю об этом при случае».
У Ивена набралась даже не копилка – целый сундук с думами на потом. Их можно доставать при случае, когда происходит что-то заставляющее вернуться к тем или иным событиям. Эти мысли похожи на соленые орешки, которые так удобно бросать в рот, когда нет желания подкрепиться более плотно, но в то же время тянет что-то поживать. Обычно они лежат в хрустальной вазочке на серванте сознания и до нее каждый раз приходиться дотягиваться, потому что вазочка не является предметом первой необходимости, который нужно держать под рукой. Пожиратель Смерти легко забывает мелочи, которые странным образом возвращаются в его сознание из темного погреба, где навален всякий неосознанный хлам. Иногда то или иное происшествие, жест, улыбка, слова или несовпадение, могут пригодиться месяцы спустя. А временами слишком быстро.
То, что утреннее чувство будет опознано так скоропалительно, но окажется полностью бесполезным, Ивен осознал ближе к вечеру. Нет, к нему не пришел художник, с распиской, согласно которой Розье отдавал энную сумму за картины. Не было и новых знакомых с минувшей вечеринки, людей, с которыми Пожиратель Смерти соприкоснулся мимолетно, но все же, будучи светским человеком, давно привык к тому, что многие безденежные личности стараются прилипнуть к богатым аристократам, изобретая те или иные способы. Если бы случилось нечто подобное, Ивен отдал бы дань своей тонкой интуиции. Однако, когда уединение его кабинета было нарушено неожиданным звуком и прямо из воздуха возникло два силуэта, мужчина не задумывался о предчувствие, тактично намекнувшим что что-то неладно уже с утра. В этот момент Ивен целиком положился на инстинкт Пожирателя Смерти, то есть автоматически швырнул в адрес незваных гостей заклинанием.
Лишь окутав незнакомцев прозрачным куполом, не дающим возможности переступить через невидимую черту или воспользоваться чарами, француз сделал несколько шагов вперед, навстречу к ним. На лице Розье не отразилось удивление – он умел держать себя в руках. Но…дети? Что же это такое, когда родовая защита способная уберечь хозяев Поместья от целой армии, пропускает в личный кабинет главы рода двух детей? Неожиданное прозрение, показалось довольно таки нелепым и неуместным в сложившейся ситуации. Ночью ему снились дети. Мальчик и девочка. Правда, он не смог разглядеть черты лица.
- Кто вы и что вы здесь делаете? – спокойно поинтересовался Пожиратель Смерти, вставая в трех шагах от детей, в голове просчитывая варианты и обдумывая возможности.
Если это происки врагов, то возникает логичный вопрос, чего они добиваются таким образом. Оборотное зелье? Нет, родовая защита разоблачает столь низкие каверзы. Но что тогда? Голова идет кругом .

Вокруг все неуловимо изменилось. Хотя нет, изменилось капитально, но Бен не мог сразу, не хотел этого видеть. Сейчас для него центр, все внимание сошлось на сестре, ее здоровье и благополучие, и.. потерять и ее - это значило больше, чем умереть.
Голубые и синие искры, матово-серый туман, окутавший комнату, заставлял исходить от волнения. Запоздало, слишком запоздало Бенджамин понял, что это было волшебство, понял еще в тот момент, когда он даже не поднял голову и не открыл глаза, чтобы взглянуть на Летицию. Но он, в догадках своих, даже и близко не стоял с тем, что это было на самом деле. Ведь в книжках, его книжках-страшилках, которые так нравились мальчишке раньше, такой вот туман удушал людей, он насылался сильными волшебниками и - убивал. И сейчас, едва эта кошмарная догадка шевельнулась внутри, пробуждаемая к жизни нападением на Кэрроу-холл и смертью.. нет!.. нет!.. матери, как снизу доверху прошлась острая, раскаленная спица, пронзающая не только разум, но и тело. И мысль только и была - о сестре.
И слава Мерлину и Моргане и Дамблдору и всем прочим славным личностям прошлого, что с сестрой все было в порядке.
В порядке..
Как это было нынче относительно! Как гадко и горько вновь осознавать собственную боль, которая на краткие мгновения притупилась страхом за Летти и затем столь же краткой за нее радостью!
А потом, следуя за взглядом сестры, Бенджамин поднял взгляд, совершенно неожиданно глядя на мужчину, что стоял пред ними с палочкой в руках, что смотрел так холодно-отчужденно, быть может - с оттенком любопытства или пренебрежения, а, может, это просто так казалось испуганному и расстроенному ребенку. И сфера.. практически невидимая.. ее предназначение стало понятно довольно быстро, стоило только подняться на ноги и, сделав несколько шагов вперед, приложить ладонь к плотной, невидимой оболочке.
Вопрос же волшебника прозвучал, но услышан мальчиком не был. Это ведь глупости.. глупости!
Он запер их! Запер!
Бенджамин мог сколько угодно смотреть в глаза мужчины, что стоял перед ними, но никак не мог разглядеть там своего отца. Да, это был он. Да, он выглядел так же, хотя и.. моложе. Отчего? Зачем отцу вдруг принимать омолаживающие зелья? И голос мистера Розье звучал так же как всегда, но это... был не он. Еще одна обманка, как дядя Амикус, что потом обернулся во врага, в мерзкое отродье, который..
При одной мысли о случившемся, которое возникало пред внутренним взором во всей своей ужасающей четкости, защипало в нос, а горло перехватило спазмом - ни слова не вымолвить. Да и что говорить? О чем спрашивать или просить? Летти все уже сказала. Своими краткими словами она выразила мысли их обоих, попросив о самом сокровенном и желанном сейчас и для Бена.
Но смотря вперед, на отца, мальчишка не видел там того, что так желал увидеть. И нет, сейчас, одно из невероятных исключений, это было не желание заслужить любовь и уважение, это не была жажда того, чего он, проведший первые свои четыре года без отца, так и не получил. И Бенджамин готов был сейчас отдать все, лишь бы только этот холодный человек все-таки растаял и помог маме.
- М-мистер Розье.. - почему слово "отец" так и не смогло сорваться с губ, трансформируясь по пути в универсальное, но совсем не семейное "мистер Розье". А затем, не выдержав слез сестры, юный аристократ шагнул вперед, обхватывая Летти руками, крепко обнимая ее. И в груди что-то защемило, закоротило.. как волшебная палочка в чужих руках, способная выкинуть любой фокус. - Ты должен ей помочь! Слышишь?! Она там!.. А ты! - сказать больше не получилось. Горло опять перехватило от волнения и еще один крик застрял внутри, заставляя захлебнуться, осечься.
Мир впервые показал мальчишке свою уродливую гримасу и смотреть на нее дальше не было сил.

- Как это «не знаю»? – совсем запутавшись, всхлипнула девочка сквозь очередной гулкий глубокий вздох, сопровождаемый едва различимым клокотанием горя в горле.
Интересная картина предстала пред умиротворенным течением обыденной жизни  волшебного мира. Даже, ибо если все в этом помещении говорят правду, то…
Девочка с рождения отличалась сообразительностью, умением ловить увертливую истину за длинный пушистый щекочущий хвост. Однако в данной ситуации, контролировать которую уже не удается никому, и ловить, кажется, было нечего. Кроме безумства собственных догадок. Это определенно не может быть её реальностью. Голова шла кругом. Острое ощущение, что мир давно покинул грани разумного, набирало свои триумфальные высоты. Отец отказывается таковым быть и от этого остывают надежды и время. Время, которого и так нет, надежды, которые и так не оправдываются. Перед ней опустился на корточки человек, которого она вот уже около семи лет называет родным отцом и не могла ошибиться сейчас, продолжив называть. Пусть молодая волшебница не видела в нем то, что последним щелчком затвора застыло в памяти, но точно знала. Чувствовала, предпочтя сухим суждениям влажных глаз пронзительный шепот сердца, что это именно он. И крайне сложно определиться – бояться ли следует его, остерегаться или же стремглав броситься на шею, позволив себе слабость, а ему… а что ему? Его реакция может быть самой непредсказуемой, как, например, только что оглушающим звоном прозвучали его слова. Не раздумывая, девочка интуитивно вжалась в брата, что уже крепко обнимал её. Описать словами, как она была ему благодарна за кольцо объятий, таких необходимых и теплых, не выйдет, можно лишь ощутить этот миг успокоения…
Самым разумным оставалось признать брата единственным человеком, которому стоит верить и доверять. Единственным, на кого можно опереться. Морально, и физически, потому как девчушка не единожды настороженно приметила слабость в ногах. Силы давно ушли от неё, осталась лишь твердая решимость исполнить свой долг перед фатумом или, проще говоря, спасти мать, который не позволял попросту свалиться на пол без сознания. А Бен? Братишка, наверное, чувствовал тоже самое.
Но что он может сделать, если, прижавшись к нему, Летти почувствовала, как его сердце бешено билось в унисон?
А отец?
Все случившееся уже, и, несомненно, что только будет, кажется немыслимым бредом, плодом разожженной фантазии под науськиванием раненой души. Плодом, которого стоит опасаться. Как стоило опасаться многого до этого… Но кому-то не хватило догадливости, кому-то осторожности, а у кого-то первую скрипку сыграла  бездумная героичность. Жаль, у жизни нет репетиции. И будучи наказанной собственными ошибками, Летти испытала трепет перед человеком, которого сочла своим отцом.   
Она сильнее сжала в пальчиках одежду Бена, взмокшую от её слез, в нахлынувшем страхе перед очередным обманом, облачившимся в отца. Тогда почему он убрал купол? Почему вдруг хочет помочь? Почему … так смотрит?
Нужно что-либо делать, поборов ненужные эмоции. Рисковать и, скажем, пить шампанское не по возрасту, но, когда все возвратится на круги своя, можно напиться тыквенного сока с мыслями о том, что это было... и прошло. А пройдет ли? Бесследно.
- Кэрроу… Алекто Кэрроу. -  растерянно произнесла девочка, сломив на мгновение взращенное напряжение тишины, и попыталась отследить на смугловатом лице мужчины хоть какую-то эмоцию. Но если он действительно не знает детей, быть может, и о матери с этим именем он не слышал. Что тогда? Осталось уповать на то, что рассказ Бена о происшедшем тронет его, и "отец" не передумает в оказании помощи. Ах да, поделиться  трагедией предстояло именно Бену. Не потому что его сестра не хочет, не потому что не помнит. К сожалению, она помнит все… и это все слилось в опрометчивую резвую мысль, хранящую в пучине своей одно лишь слово - «умерла». Глаза вновь заблестели в гаснущем свете и две слезинки, скатившись по щечкам, тускло померкли.
Бен должен быть сильнее. Бен сильнее.